В каменном городе на границе океана и песка пустыни я жила безумной наполовину, пребывая то в себе и осознавая, что со мной; то не в себе, наблюдая собственное тело как бы из-за спины и чуть сверху. Говорили, что иногда обитатели окраин воруют человеческих младенцев и воспитывают у себя, и под жарким солнцем, от жизни среди расписанных рыжей и коричневой глиной стен, от странной еды тела и души украденных человеческих детей изменяются и делаются подобны телам и душам жителей окраин. Может быть и меня когда-то украли, не знаю, я никогда не задумывалась об этом, потому что была безумна.
В тот день я давно уже была не в себе, а потому кучей цветного тряпья и позванивающих браслетов шаталась по улицам, пила память тысячелетних стен, подолгу замирала на месте, повторяя телом тени сухих деревьев и трещины на каменной кладке. Как всегда, в это время разум мой пытался постичь тайну места, где жили мы все и куда старались не подходить ни вельможи, ни простолюдины. В этот раз мой разум окончательно уверился, что когда-то давно, может быть в пору юности города, а может быть в пору юности пустыни, здесь, на месте руин, были дворцы и храмы, но потом что-то произошло, и тогда боги слепили все в один ком и утопили в землю. Но даже после этого над землей остались стены, покатые черепичные крыши и полукруглые купола, под солнцем и ветром все это сделалось каменно-крепким и стало пристанищем обитателям окраин, таким, как я. Серые и песчано-желтые, жители руин обликом напоминали статуи химер с крыши дворца господина градоправителя и среди древних стен они находили прохладу летом и тепло зимой, в сезон бурь. Изнутри куполов еще с тех, давних времен остались рисунки существ прекрасных и ужасающих в ярости своей и красоте. Высокие, крылатые, хвостатые и многорукие, они смотрели на нас и улыбались. Мы считали их своими родичами и в меру умения рыжей и коричневой глиной рисовали их по ночам на стенах и крышах людских домов.
Отвлекшись от созерцания куполов, мой разум заметил, что тело мое давно уже крадется за спиной нездешней, чужой женщины, не покидая ее тени, не оставляя следов. Я уже видела таких людей однажды и знала, что они приходят из сердцевины железного дерева на границе пустыни, но они бывают здесь редко и стараются не слишком отличаться от прочих обитателей города. Жрецы в храме Господина Одиннадцати Теней говорили: у чужаков глаза на затылке; но у этой глаз на затылке не было. И если бы я была в себе, я ни за что не сумела бы догнать ее. Закованная в черную броню, она оставила голову непокрытой и, конечно же, солнце было оскорблено такой непочтительностью.
Я видела, что та женщина несла черный сундук с окованными металлом углами и я также видела, как с каждым шагом сундук делался все тяжелее и тяжелее и вскоре женщине было уже невыносимо нести его. Она стала все чаще останавливаться в тени стен, пока однажды, обессиленная, не опустилась на землю. Все еще будучи не в себе, я подобралась к ней близко-близко и замерла на краю тени, отбрасываемой сундуком и одновременно сапогами странной женщины и видела, что глаза ее закрыты и разум ее оставил тело и затерялся где-то не здесь. Вскоре сундук треснул наискось через всю крышку и из трещины выбрался младенец возрастом около года.
Разум мой только молча удивился, глядя, как мои руки подхватывают младенца. И вот я уже сдергивала с плеч шаль, заворачивала ребенка и подвешивала себе на спину, чтоб он качался, как в люльке, а я смогла быстро добраться домой. Я пришла в себя, карабкаясь по покатой стене самого большого купола наверх, к жилью. Я поняла, что, будучи не в себе, украла ребенка у странной женщины и меня охватил такой ужас, что я чуть было не свалилась вниз, туда где в вечном своем одиночестве дремали камни и сухое дерево.
Внутри купола на шатком дощатом полу вокруг меня и моей ноши собрались все прочие, кто делил со мной жилье и, под взглядами многоруких огнеликих химер прошлого, мы спорили. Половина была за то, чтобы найти женщину и вернуть ей украденное, потому что женщина большая, страшная и наверняка хорошо стреляет. Но с тех пор, как сменился господин градоправитель, в городе стало куда меньше нищих, а воровать детей у людей знатного рода - значит навлечь беду на всех, живущих в куполах. А у нас уже давно не было такого здорового и крепкого младенца: у женщин-химер дети всегда рождались редко и еще реже выживали. Одна из них, рогатая, как песчаная змея, сказала, что усыновит младенца, потому что ей есть чем его кормить. Я зашипела на нее, ведь это я нашла сокровище и принесла его, но у меня никогда не было собственных детей и я не знала, как с ними обращаться. Тогда я поела сама и уснула, и во сне снова была не в себе, но на этот раз тело мое было неподвижно, а разум блуждал по городу в поисках высокой страшной женщины в черной броне.
Но чужая женщина уже обнаружила пропажу и металась по городу, и в своем горе стала понятной и перестала пугать. И тогда сердцу моему стало бесконечно жаль ее, так, что я, не просыпаясь, все еще не в себе, выбралась на крышу родного купола и запела оттуда песню жалости и собаки в городе откликались воем, а люди захлопывали ставни. На рассвете проснулись старшие и мы с ними снова спорили до хрипоты, и в полдень рогатая химера надела мне на шею амулет из перьев и птичьей головы. Амулет привязал мой разум к телу, не давая им странствовать по отдельности, но из-за него знание о матери украденного мною младенца так и осталось запертым и не сумело обратиться в речь. Я спустилась и, напившись вволю страха пополам со спокойствием, устроилась в тени брошенного дома, что отмечал границу между городом и нашим прибежищем. Там я стала сматывать в клубок нитку следов женщины в черной броне и ждать ее, и солнце, более не чувствуя себя оскорбленным, ждало вместе со мной.
16-12-2010
Gaell.12, Челябинск
